Родители переписали просторную квартиру на сестру — и я решила больше не отвечать на их звонки, сколько бы раз они ни набирали.
— Мам, это что такое?
Дарственная дрожит у меня в руках. Мама замерла у плиты, но не повернулась.
— Что именно?
— Квартира записана на Олю?
Пятнадцать лет назад я заехала к родителям всего на месяц — ухаживать за отцом после инсульта. Тогда Оля уехала в Германию строить новую жизнь. Месяц незаметно превратился в долгие годы.
— Ну да. Так выгоднее для налогов. А если вдруг с нами что-то случится…
— А когда вы это оформили?
— Да какая разница! — мама резко обернулась. — Ты правда из-за этой бумажки переживаешь?
Бумажка. Пятнадцать лет я была уверена, что живу в доме родителей.
— Леночка, где папины лекарства?
Обычное утро. Отодвигаю ноутбук — работаю удалённо уже десять лет, с коллегами общаюсь по видеосвязи. Иначе никак: отцу каждые четыре часа нужны уколы.
— В аптечке, мам.
— А обед готов?
— Делаю.
Папа сидит в кресле и жалуется на погоду. После инсульта он словно ребёнок — забывчивый, капризный. Мама хлопочет вокруг, но основной груз забот лег на меня.
Вечером звонит Оля. На фото в мессенджере она смуглая, с ослепительной улыбкой.
— Как дела? Как папа?
— Всё по-старому.
— У нас тут проект завершаем, премию обещают. Кстати, скоро к вам приеду!
Раз в два месяца Оля переводит три тысячи евро на лекарства и считает, что долг выполнен.
Полгода я делала вид, будто ничего не знаю о дарственной. Но теперь каждое мамино слово звучало как распоряжение хозяйки прислуге.
В феврале Оля звонит взволнованная:
— У меня неприятности на работе. Можно мы с семьёй приедем к вам на месяц? Передохнуть, подумать, как дальше быть.
Мама мгновенно вырывает у меня трубку:
— Конечно, родная! Всё устроим!
Потом поворачивается ко мне:
— Леночка, ты ведь не против пожить отдельно месяцок? В твоей комнате будут дети, а ты… ну, перебьёшься где-нибудь.
Я медленно ставлю чашку в раковину.
— То есть мне нужно уйти?
— Не уйти, а освободить место. Детям нужна нормальная комната, а тебе всё равно — работа-то удалённая.
— А где я буду жить?
— Снимешь что-то. Или у друзей остановишься.
Друзей. Пятнадцать лет я не ночевала ни у кого.
— Мам, но это моя комната…
— Леночка, не будь эгоисткой! Оля так редко приезжает, а внуки вообще впервые. Ты должна понять.
Я понимаю. Слишком хорошо.
— Ладно. Завтра съеду.
— Вот умница! Знала, что ты войдёшь в положение.
За день я нашла студию. Крошечную, но свою. Впервые за пятнадцать лет проснулась в тишине.
На второй же день звонит мама:
— Где лежат папины капли?
— В аптечке, на верхней полке.
— А массажист когда приходит?
— По вторникам и пятницам в десять.
— А если не придёт?
— Позвонишь ему. Телефон в записной книжке.
— Но ты всегда сама…
— Теперь не всегда.
Через неделю мама рыдает в трубку:
— Тут полный хаос! Оля с утра до вечера в скайпе, дети всё вверх дном, а Дитер требует особую еду! Я больше не могу!
— Попроси помощи у Оли.
— Она занята, у неё важные встречи!
— У меня тоже работа, мам.
Через пару дней звонит разъярённая Оля:
— Ты что творишь? Мама измотана!
— А ты? Живёшь в своей квартире и ничего не делаешь?
— Причём тут квартира? Мы о родителях говорим!
— Именно. О твоих родителях в твоей квартире.
— Ты всерьёз дуешься из-за какой-то бумаги?
— Я не обижаюсь. Я делаю выводы.
Месяц прошёл, но я так и не вернулась. Мама звонит ежедневно:
— Олечка уехала, возвращайся домой!
— Я уже дома, мам.
— Что ты несёшь? Твой дом здесь!
— Мой дом там, где меня не выставляют ради гостей.
Неделю назад я перестала отвечать. На автоответчике сорок три сообщения.
Вчера встретила маму в магазине. Она постарела, осунулась.
— Леночка! — расплакалась она. — Ну как же так можно? Мы же семья!…
— Семья — это когда каждый берёт на себя часть забот. А не так, что один надрывается, а остальные лишь пользуются.
— Но мы же тебя любили!
— Вы любили удобство. Это разные вещи.
— Леночка, папе плохо, ему нужен уход!
— Наймите сиделку. Или пусть владелица квартиры вернётся из Германии.
Мама всхлипнула и пошла прочь. Я молча смотрела ей вслед. Жалко ли мне её? Да. Но жалость и готовность положить жизнь на алтарь — не одно и то же.
Дома на коленях у меня свернулся рыжий кот. Я принесла его в первый же день после съезда — раньше держать животных было нельзя: «у папы аллергия». Теперь Рыжик урчит так громко, что соседи стучат в стену.
Телефон рядом. За неделю — сорок семь пропущенных. Вчера даже Оля звонила — впервые за три месяца.
На тридцатом гудке беру трубку:
— Да?
— Лена! Наконец-то! — голос Оли раздражённый и уставший. — Ты что делаешь? Родители взяли сиделку за тридцать тысяч! Я не могу такие суммы каждый месяц переводить!
— А я не могла пятнадцать лет жить без права на личную жизнь. Но как-то жила.
— Это другое!
— Именно. Мне было куда тяжелее.
— Лена, ну будь человеком! Вернись хоть частично!
— Оля, сама будь человеком. Продай подаренную тебе квартиру и плати за родителей.
Пауза. Потом короткие гудки.
На работе меня не узнают. Я хожу в офис, предлагаю идеи, остаюсь на корпоративы. Начальница удивляется:
— Лена, ты как будто изменилась! Раньше всегда спешила домой.
— А раньше меня там ждали. Теперь дома жду я сама.
Записалась в спортзал, на курсы английского. Создала профиль на сайте знакомств — мужчины пишут, зовут встречаться. Странно и непривычно быть свободной в сорок пять.
Позавчера снова позвонила мама. Взяла трубку:
— Леночка, сколько же это может продолжаться! Папе совсем худо, а сиделка — чужая!
— Мам, я тоже стала чужой в тот день, когда меня выставили из моей комнаты.
— Но мы не хотели…
— Вот именно. Вы не думали. Пятнадцать лет — ни разу.
Сегодня звонков нет. Тишина непривычная, но приятная.
Сижу на кухне, пью кофе, глажу кота. Весна. Солнце льётся на стол. Телефон молчит уже третий день.
Думаю: жаль ли мне их? Конечно, жаль. Но жалость и готовность снова сломать себя ради неё — это разное.
Вчера пришла смс от Оли: «Папу увозили на скорой. Подумай, что ты делаешь».
Я подумала. И ничего не ответила.
Самое удивительное? У меня впервые хватает смелости молчать. Впервые за сорок пять лет я могу сказать «нет» тем, кто всегда слышал от меня одно «да».
