— Съездила в аэропорт за новогодним подарком — и остолбенела, случайно подслушав разговор мамы и мужа.
Чемодан никак не закрывался. В третий раз я попыталась утрамбовать туда гостинцы для бабушки и нервно косилась на часы. До вылета в Домодедово оставалось три часа, но с московскими пробками никогда не угадаешь, сколько времени съест дорога.
— Ген, ну выручай! — крикнула я в сторону кухни, где муж неторопливо допивал кофе и лениво пролистывал ленту в телефоне.
— Сейчас, — отозвался он, не поднимая глаз от экрана.
Я резко дернула молнию и с облегчением выдохнула. Чемодан выглядел как перекормленный удав, но наконец-то сомкнулся.
В прихожей я наспех натянула сапоги и достала телефон, чтобы вызвать такси.
— Передай бабуле поздравления с Новым годом от меня и от Генки! — крикнула из кухни мама. — Ей будет приятно получить наши пожелания. Особенно от зятя!
— Ты же сама знаешь, что это неправда, — буркнула я, набирая в приложении «Домодедово». — Гена уже два года не переступал порог ее квартиры.
Супруг наконец вышел в прихожую и равнодушно пожал плечами:
— Лен, ну зачем мне туда тащиться? Твоя бабушка меня на дух не переносит. Лучше я дома поработаю над новой серией картин к выставке. Чего ты дуешься?
— Не хочет — пусть не едет, — резко вставила мама. — Ты прекрасно понимаешь, почему твой муж не рвется к бабуле.
Я понимала. Еще как…
Бабушку всегда называли нашей семейной звездой. Валентина Николаевна Морозова — пианистка, которую знал весь Петербург. Она преподавала в консерватории, руководила собственным камерным ансамблем и выступала с концертами.
Отдав музыке всю жизнь, она сумела не только прославиться, но и купить квартиру на Фонтанке, дачу в Комарово и накопить внушительный капитал.
У бабули было две дочери — моя мама и тетя Света. И две внучки — я и двоюродная сестра Ирка.
Когда-то я считалась бабушкиной любимицей. Единственная пошла по ее стопам: поступила в петербургскую консерваторию, жила у нее, грезила карьерой великой пианистки. Бабушка считала меня невероятно одаренной, предрекала блестящее будущее и вкладывала в меня все силы и деньги.
Пока я не встретила Гену.
Московский художник, приехавший в Питер на пленэр, перевернул мою жизнь за одно лето. Я влюбилась по уши и объявила, что возвращаюсь в Москву — к маме.
За это бабуля возненавидела моего избранника с первого взгляда.
— Этот проходимец загубит твою карьеру и жизнь, — твердило она. — Вот увидишь: через пару лет будешь жалеть.
Мама, наоборот, нас поддержала. Даже предложила Гене переехать к нам в двушку, пока мы копим на ипотеку.
Я работала в музыкальной школе, он — преподавателем рисования. Денег у нас было впритык, поэтому муж охотно согласился жить у тещи.
Видеть Гену у себя Валентина Николаевна категорически не желала. Да и муж туда особо не стремился. За три года брака он навестил бабушку от силы раза три, и каждый его приезд в Петербург превращался для него в мучение.
В этот раз, как я ни уговаривала, супруг тоже отказался лететь, даже несмотря на новогодние каникулы.
— Лена, лети одна, — поддержала зятя мама. — Так всем будет спокойнее.
Я тяжело вздохнула и согласилась. Телефон пискнул: такси уже подъезжало.
Черт! Забыла!
Таксист сигналил во дворе, пока я лихорадочно металась по квартире в поисках подарка для бабули. Это была изящная брошь в виде скрипичного ключа — я заказала ее в ювелирном.
— Да где же она… — бормотала я, заглядывая под диванные подушки.
— Что ищешь? — Гена лениво наблюдал за моей паникой.
— Брошь для бабули! Я же вчера тебе ее показывала.
— А, эту золотую штучку? Не припомню, чтобы сегодня видел.
Мама выглянула из кухни:
— Лен, посмотри, может в спальне оставила?
Я кинулась в комнату, переворошила тумбочки, заглянула в шкаф — пусто.
Таксист уже начинал злиться: было слышно, как хлопнула дверца машины.
— Ладно, поеду без подарка, — махнула я рукой.
Но в лифте меня грызла досада. Бабуля обожала красивые украшения, а я специально выбрала именно эту брошь — тонкую, со вкусом, прямо под ее стиль. И отдала за нее половину зарплаты.
— Скажите, — обратилась я к таксисту, когда мы выехали со двора, — можно развернуться? Я забыла очень важную вещь.
Водитель недовольно глянул в зеркало:
— Время не резиновое. До аэропорта еще минимум час.
— Пять минут, честно! Я доплачу за ожидание.
Он тяжело вздохнул и развернул машину.
Я влетела в подъезд и помчалась по лестнице на четвертый этаж. В квартире стояла тишина. Я аккуратно приоткрыла дверь — и тут же услышала голоса с кухни.
— Можешь спокойно идти сегодня вечером к своей ненаглядной Светке, — говорила мама. — Если Лена позвонит — что-нибудь придумаю. Скажу, что ты в душе или уже спишь.
— Господи, как же я устал прятаться, — простонал Гена. — Когда это все закончится?
— Потерпи еще чуть-чуть. Валентина Николаевна в том возрасте, когда природа свое все равно возьмет. И довольно скоро!
— Легко сказать — потерпи. Света уже прямо заявляет: надоело быть любовницей. Ей хочется нормальных отношений.
— Понимаю, — вздохнула мама. — Но ты же знаешь, что на кону. Как только наследство перейдет к Лене, я щедро тебя отблагодарю. Очень щедро. А потом делай что хочешь: разводись, женись на своей Светке — что душе угодно!
Я застыла у двери, чувствуя, как по спине пробежал холод.
— А если женушка что-то заподозрит? — занервничал муж. — Она же глазастая. Вся в бабку!
— Не заподозрит, если будем аккуратны. Лена ни о чем не догадывается. Главное — продолжай играть образцового мужа. Хотя бы пока все не оформят официально.
— А ты уверена, что Валентина Николаевна не заупрямится? Не передумает? Мало ли что она там обещала…
— Не передумает! Моя мать — человек слова. Если старуха поймет, что ошибалась, и увидит, что Лена счастлива в браке, оформит на внучку все имущество. А если ты сорвешься и подашь на развод — все уйдет в благотворительный фонд. Поэтому я и прикрываю все твои похождения.
У меня подкосились ноги. Я медленно опустилась на пол прямо у двери, пытаясь переварить услышанное.
Бабуля… В памяти всплыли ее слова, которые она повторяла каждый раз, когда я приезжала:
«Внученька, жизнь все расставит по местам. Если ты права и твой Геннадий человек достойный — будешь жить в достатке. А если права я, и он обманщик… что ж, деньги хотя бы достанутся тем, кому они действительно нужны».
Тогда мне казалось — просто ворчание недовольной бабушки. А оказалось…
Мама знала о Гениных изменах. Знала — и молчала. Более того, прикрывала его. Ради денег.
Я сидела у входной двери, а в голове крутилась одна-единственная мысль:
«Сколько это длится?»
— А помнишь, как в прошлом месяце Лена чуть вас не застукала? — донесся мамин голос. — Хорошо, что я вовремя успела предупредить.
— Еще бы не помнить! Такое не вычеркнешь, — хмыкнул Гена. — Влетела с работы внезапно. Светка тогда в шкафу пряталась… Я думал, сердце остановится от страха.
— Зато теперь проще. Лена уехала на неделю — можете выдохнуть.
— Наконец-то побудем вместе нормально. А то эти встречи на бегу… Хорошо, что Светка одна снимает квартиру.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить тот день.
Да, я правда вернулась раньше. Гена дергался, то и дело пялился в телефон. А мама странно суетилась: то кофе предлагала, то спрашивала, не устала ли я, а потом внезапно отправила меня в магазин.
— Слушай, а сколько там этого наследства? — заинтересовался Гена. — Хоть примерно.
— Квартира на Фонтанке — миллионов тридцать. Дача — еще минимум десять. Плюс накопления, бумаги… Думаю, миллионов пятьдесят наберется, а то и больше.
Пятьдесят миллионов. Мне даже в голове не укладывались такие суммы.
— И ты правда отдашь мне часть? — жадно уточнил Гена…
— Разумеется. Уговор дороже денег. Без тебя это наследство нам не провернуть. Думаю, три-четыре миллиона за твою «помощь» — честная цена.
— А Лена? Ты ведь понимаешь: как только я подам на развод, она раскусит всю схему.
— Не раскусит, — уверенно отрезала мама. — Скажешь, что чувства остыли. Такое случается.
Я медленно поднялась с пола. В голове шумело, хотелось орать, швырять тарелки, устроить разнос. Но вместо этого я тихо прикрыла дверь и прошла в спальню.
Брошь лежала на комоде, у зеркала.
Точно! Я же оставила ее там, когда вчера примеряла к платью. Я бесшумно забрала коробочку и спрятала в сумку.
Они даже не заметили, как я вышла.
В такси я молчала всю дорогу. Водитель пару раз пытался заговорить, но, увидев мое лицо, быстро оставил попытки.
А я смотрела в окно на мелькающие дома и думала…
Пять лет брака. Пять лет я считала себя счастливой женой. Да, денег постоянно не хватало, да, приходилось ютиться с мамой, но я верила, что это временно. Мне казалось, мы вдвоем строим будущее.
А Гена, выходит, просто ждал, когда бабушки не станет.
Когда я наконец оказалась в самолете, руки у меня все еще дрожали. Я попросила у стюардессы воды и выпила залпом. Сосед поинтересовался, не дурно ли мне, но я уверила его, что все в порядке.
Хотя никакого порядка не было и близко.
Я вспомнила, как полгода назад у Гены появился новый телефон.
«Старый тормозит», — объяснил он и стал носиться с новым аппаратом, как с сокровищем.
Вспомнила мамины странные наставления:
«Не дергай мужа из-за ерунды», «дай ему больше простора», «мужчинам надо доверять».
Доверять… Какая насмешка.
Самолет пошел на взлет. Я прижалась лбом к иллюминатору. Внизу осталась Москва — город, где мама и муж, наверное, уже отмечали мой отъезд. Где Гена собирался к своей Светке, а мама заранее готовила алиби на случай моего звонка.
Впереди был Питер и бабушка, которая любила меня, но поставила условие: быть счастливой в браке — или лишиться всего.
А я только что поняла: счастья не было уже давно. Может, и вовсе никогда.
В Пулково меня встретили привычный питерский ветер и мелкий дождь. Я села в такси и назвала адрес на Фонтанке, все еще не веря тому, что услышала всего несколько часов назад.
Бабуля распахнула мне объятия:
— Внученька моя! Как же я соскучилась! Проходи, проходи скорее!
Про Гену она не спросила. Даже словом не обмолвилась. Просто прижала меня к себе и повела в гостиную, где на столе уже красовался праздничный сервиз.
— Глянь, какую елочку я для тебя нарядила, — кивнула она на маленькую пушистую ель у окна. — Помнишь, как мы с тобой в детстве готовились к Новому году?
— Помню, бабуль, — я улыбнулась, стараясь не выдать себя.
Валентина Николаевна в свои семьдесят выглядела потрясающе: седые волосы аккуратно уложены, спина ровная, взгляд живой и внимательный. Она хлопотала у стола, раскладывая по тарелкам домашние пирожки.
— Вот, привезла тебе подарочек! — я протянула ей коробочку с брошью.
Бабуля открыла, всплеснула руками:
— Леночка! Да это же настоящее произведение! Скрипичный ключ… Какая красота! — и тут же приколола брошь к кофточке. — Смотри, как тебе идет!
— Очень, — кивнула я.
Мы сели пить чай. Бабушка рассказывала новости: что у соседей, что в консерватории, какие спектакли в Мариинке. Я кивала, отвечала коротко и цеплялась за вкус травяного чая, как за спасательный круг.
— Лена, — вдруг оборвала она рассказ о новой постановке. — Что с тобой?
— Ничего, бабуль. Просто устала с дороги.
— Не ври мне, — строго сказала она. — Я тебя с пеленок знаю. Ты бледная, как восковая. Что-то случилось!
— Да нет, правда, все нормально…
— Лена! — бабуля хлопнула ладонью по столу. — Хватит! Что произошло? Говори сейчас же!
Я попыталась улыбнуться:
— Бабуль, ну что ты… Просто работы много, новогодние концерты, суета…
— Это из-за Геннадия? — прямо спросила она.
Я вздрогнула:
— Почему ты так решила?
— Потому что мне не нужно быть ясновидящей, чтобы понять, когда моей внучке плохо. И вообще… когда ты думаешь о нем, глаза у тебя последние месяцы грустные. А сегодня они не просто грустные — они отчаянные.
— Бабуль, не хочу тебя огорчать…
— Меня огорчает твое молчание! — она встала, подошла ко мне и взяла за руки. — Внучка моя, что бы ни случилось, мы справимся. Но сначала — расскажи.
Я посмотрела в ее добрые глаза и не выдержала. Слезы сами покатились.
— Он… он мне изменяет, бабуль, — выдавила я сквозь слезы. — А мама знает. И прикрывает его.
— Господи… — бабуля села рядом и крепко обняла. — Рассказывай все. С самого начала.
И я рассказала: про забытую брошь, про подслушанный разговор, про Светку из школы, про мамины обещания «вознаградить» Гену за терпение. Про их план дождаться наследства и потом оформить развод. Про алиби, которое мама готова обеспечивать, и про встречи, которые я принимала за посиделки с друзьями.
— Они используют меня, бабуль, — всхлипнула я. — Я для них просто способ добраться до твоих денег. Даже мама… моя мама…
Бабуля молчала.
Когда я закончила, она осторожно уложила мою голову к себе на колени.
— Знаешь, я всегда надеялась, что ошибаюсь насчет твоего брака. Всегда хотела, чтобы ты была счастлива, а я оказалась неправа.
— Прости меня, бабуль, — прошептала я. — Ты предупреждала, а я не слушала.
— Тише, моя хорошая. За что ты просишь прощения? За то, что поверила в любовь?
Она гладила меня по волосам, и я чувствовала, как понемногу отпускает.
— А теперь, — задумчиво сказала бабушка, — нужно решить, что делать дальше.
На следующее утро я проснулась от запаха блинов и звуков рояля.
Бабуля играла что-то легкое, воздушное. Шопена, кажется.
Я лежала в своей детской комнате — она не изменилась со времен учебы в консерватории.
— Вставай, соня! — крикнула бабушка. — У нас сегодня важные дела!
За завтраком она была удивительно бодрой. Глаза блестели, на губах играла загадочная улыбка.
— Бабуль, ты что-то задумала, — настороженно сказала я, намазывая блин вареньем.
— Конечно задумала. А разве я умею иначе? Доедай и собирайся. Идем в консерваторию.
— Зачем? — опешила я.
— На репетицию.
— На какую репетицию? Бабуль, ты о чем?
Она поднялась из-за стола, подошла к роялю и взяла ноты:
— Рождественская программа. Через неделю концерт в Большом зале. Вчера моя пианистка слегла с гриппом. Врачи говорят — неделю выступать не сможет.
— И что? — я все еще не понимала.
— А то, что теперь главной пианисткой будешь ты.
Я чуть не поперхнулась чаем:
— Что?! Бабуль, ты с ума сошла! Я пять лет не играла на таком уровне! Я все забыла!
— Ничего ты не забыла. Это как велосипед: руки помнят. А времени у нас неделя — репетиций будет достаточно.
— Но я не готова! Я не потяну!
— Потянешь! Я в тебя верю! — бабуля подошла и сжала мои руки. — Лена, ты понимаешь, что это шанс? Вернуться к себе. К той, кем ты должна была стать.
— А если я провалюсь?
— Не провалишься. Я рядом. Мой ансамбль, моя программа, моя внучка. Все будет, как должно.
Через час мы стояли у знакомого здания на Театральной площади. Сердце било в ребра. В Большом зале нас ждали музыканты — пять человек, которые много лет играли с бабулей.
— Знакомьтесь, это наша новая пианистка.
Они встретили меня тепло, но в их взглядах читались вопросы.
Справится ли? Не подведет в ответственный момент?
— Начнем с Рахманинова, — предложила бабушка, раскладывая передо мной ноты.
Я села за рояль и положила руки на клавиши. Пальцы дрожали. Но стоило прозвучать первым аккордам, как внутри что-то щелкнуло. Музыка, к которой я не прикасалась годами, вдруг потекла сама. Руки и правда помнили.
Мы репетировали до вечера. Под конец дня я была выжата до предела, но… счастлива. Впервые за много лет — по-настоящему.
— Ну как? — спросила бабуля, когда мы шли домой по заснеженным улицам.
— Я забыла, как это… играть настоящую музыку, — призналась я. — В школе — одни детские пьески, гаммы… А тут…
— А тут то, ради чего мы живем, — закончила она. — Кстати, после Нового года тебе нужно оформляться в консерваторию. На место преподавателя по фортепиано. Вакансия есть.
Я остановилась посреди тротуара:
— Бабуль, ты серьезно?
— Серьезнее некуда. Ты возвращаешься домой, Лена. В Питер, в консерваторию, к музыке. А разводом пусть занимаются адвокаты.
— А Москва? Мама? Работа?
— А Москва что? Что тебя там держит? Муж-изменщик и мать-предательница? — бабуля взяла меня под руку. — Внучка моя, жизнь редко дает шанс начать заново. Не упусти его.
Мы шли вдоль Фонтанки. Я молча думала о том, как резко может перевернуться судьба за один день. Еще вчера я была замужней женщиной, которая не подозревала о предательстве самых близких. А сегодня…
— Бабуль, спасибо. Правда. То, что ты для меня делаешь, дороже любых денег.
— Ах, деньги… — фыркнула бабуля. — Профукала ты свое счастье, внученька. Теперь все фонду достанется.
Но она смеялась. И я смеялась вместе с ней.
В глубине души мы обе знали: я получу наследство не потому, что кто-то «выиграл». А потому что жизнь сама расставила все по местам.
И еще я получу ансамбль, которому бабуля отдала всю жизнь. И это будет самым ценным подарком.
— Знаешь, что я тебе скажу, — сказала бабушка, когда мы поднимались по лестнице в ее квартиру. — Этот твой Геннадий оказал тебе услугу.
— Какую?
— Показал, кто есть кто. И заставил тебя вернуться туда, где твое место. Иногда предательство — это благословение в квадрате!
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и слушала, как за окном воет ветер.
А утром позвонила директору московской школы и сказала, что увольняюсь.
В Москву я больше не вернулась никогда.
