— Живо пошла и подмой мою мать! Ей уход нужен, а ты всё в телевизор уставилась! — проворчал муж.
— Ты чего там встала, как истукан?! Ты меня вообще слышишь?
Ксения вздрогнула. Голос Степана резанул по ушам, будто в тихой комнате с силой хлопнули дверью. Она оторвала взгляд от экрана, где очередная героиня сериала рыдала из-за разбитой любви, и увидела мужа — раскрасневшегося, взъерошенного, с привычной складкой между бровей.
— Живо пошла и подмой мою мать! За ней присмотр нужен, а ты тут в ящик пялишься! — буркнул он, сдёргивая с крючка старую куртку.
За окном металась зима. Снег валил густо и упорно, липкими хлопьями залепляя стёкла. Смеркалось рано — как всегда в январе, — и свет в окнах соседних домов казался особенно тёплым, почти оранжевым: будто там, за чужими стенами, потрескивали камины и пеклись пироги.
Ксения медленно поднялась с дивана. Ноги онемели — она просидела так минут сорок, не меньше. В комнате тянуло жареным луком и ещё чем-то… больничным? Нет — просто старостью. Так пахло от свекрови последние месяцы.
— Я только что от неё вышла, — тихо сказала она. — Переодела, лекарства дала…
— Ага, переодела, — передразнил Степан. — Тогда почему она мне звонила и жаловалась, что к ней никто не заходит? Почему она лежит мокрая?
— Степан…
— Не «Степан» мне! Мать умирает, а тебе всё равно! Тебе бы только сериалы свои смотреть!
Ксения стиснула кулаки. Внутри поднималось что-то горячее и гадкое — словно в груди начинала кипеть вода. Ей хотелось выкрикнуть, что уже третий месяц она нормально не спит; что ночами встаёт к старухе; что каждый день стирает это бельё; что уже не помнит, когда в последний раз выходила из дома просто так, без нужды — не в магазин и не в аптеку. Что её собственная жизнь куда-то исчезла, растворилась в одинаковых днях, похожих друг на друга, как близнецы.
Но она промолчала.
Степан уже натягивал ботинки, собираясь уйти — куда? В гараж, наверное. Он всегда уходил в гараж, когда бесился. Там были его дела: болты, гайки, бесконечный ремонт машины, которая всё равно не заводилась. Там была его свобода — маленькая, пропахшая маслом и табаком, но своя.
— Иди уже, — бросила Ксения. — Беги к своей матери.
Он обернулся. На лице появилось что-то новое — не злость. Скорее растерянность.
— Что ты сказала?
— То, что ты услышал. Иди сам. Подмой её сам, раз я всё делаю не так. Я вымоталась.
Слово «вымоталась» прозвучало странно — слишком простое для того, что у неё внутри. Усталость — это когда долго стоишь или тащишь тяжёлые пакеты. А это… это было похоже на то, будто из неё день за днём медленно выпускали воздух — и теперь она почти пустая.
Степан стоял в прихожей, и лицо его становилось всё мрачнее.
— Ты совсем распоясалась, — процедил он. — Совсем. Думаешь, можешь мне указывать? В моём доме?
— В твоём доме? — Ксения шагнула ближе. — Степан, я тут живу двадцать три года. Двадцать три! Твоя мать меня никогда не принимала — ты это знаешь. Она всегда твердила, что я тебе не пара. Что ты мог найти получше.
— Ну и что? Она старая, больная…
— Она такой была и в тридцать, и в сорок. Всегда. Просто ты не замечал — потому что ты её сын.
Степан шагнул вперёд, нависая над ней. Ксения уловила запах его одеколона — дешёвого, резкого. Точно такого же, как двадцать лет назад, когда они только поженились.
— Не смей так говорить о моей матери.
— Или что? — в её голосе зазвенела злость. — Что ты сделаешь, Степан? Ударишь меня? Выгонишь?..
Тишина. За окном выл ветер, гоняя снежные завихрения между домами. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то громко расхохотался — и голоса быстро растворились в зимней темноте.
— Я тебя не узнаю, — негромко сказал муж. — Что с тобой случилось?
Ксения усмехнулась — сухо, без радости.
— Со мной? А ты на себя-то посмотри. Когда ты в последний раз спрашивал, как я? Когда интересовался, что у меня на душе? Хоть раз за эти месяцы? Ты приходишь, съедаешь мой ужин, требуешь, чтобы всё было приготовлено и вылизано, а потом уходишь в свой гараж. Или усаживаешься к телевизору, пока я вожусь с твоей матерью.
— Я работаю! Я деньги приношу!
— А я, выходит, тут на курорте? Отдыхаю, да?
Степан стиснул челюсти. Рука у него дёрнулась — как-то сама собой, будто хотел схватить, стукнуть, но сдержался. Он резко развернулся и пошёл по коридору — прямо в комнату матери.
Ксения осталась в прихожей. Руки дрожали. Всё тело будто налилось свинцом — тяжёлым, ледяным. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза.
Сколько можно? Сколько ещё терпеть, сгибаться, молчать?
Она вспомнила день, когда впервые увидела Степана. Рынок, осенняя слякоть, он помог донести тяжёлые сумки до остановки. Улыбался широко, по-мальчишески. Глаза блестели — живые, искренние. «Я тебя в обиду не дам», — сказал он тогда, целуя её в лоб перед первым расставанием.
Где теперь этот человек? Куда он пропал?
Из комнаты донёсся приглушённый голос Степана — он что-то говорил матери. Старуха отвечала слабо, жалобно. Слова Ксения не разобрала, но интонацию уловила: свекровь жаловалась. Как всегда.
Она вернулась в гостиную, выключила телевизор. Опустилась на диван и посмотрела на свои руки. Сухие, с проступившими венами. Пальцы покраснели от стирки и уборки. На безымянном — обручальное кольцо, тонкое, стёртое временем.
Сколько ещё?
Дверь в комнату свекрови открылась. Степан вышел — лицо каменное.
— Она и правда мокрая была, — сказал он. — Я её переодел.
Ксения кивнула. На спор сил не осталось.
— Слушай, — муж прочистил горло, — может, действительно пора что-то менять. Может, сиделку нанять? Я подумаю насчёт денег…
Она подняла на него глаза. В его словах не было ни извинения, ни сочувствия. Только желание закрыть вопрос — быстро и удобно, чтобы больше не всплывал.
— Подумай, — коротко сказала она.
Степан постоял, явно ожидая продолжения, но, не дождавшись, направился к выходу.
— Я в гараж. Буду поздно.
Дверь хлопнула. Ксения осталась одна.
За окном зима плела белые кружева. Город засыпал, накрываясь снежным одеялом. И в этой тишине, в этом белом безмолвии Ксения вдруг ясно поняла: что-то обязано измениться. Обязательно.
Она только не знала — что именно.
Утром Ксения проснулась от звонка в дверь. Резкого, настойчивого — так звонят те, кто уходить не намерен. Она глянула на часы: семь утра. Степан уже ушёл на работу, не разбудив. Как всегда.
Натягивая халат, она поспешила к двери. В глазок увидела знакомый силуэт — Зоя Петровна, младшая сестра свекрови. Коренастая, с крашеными рыжими волосами и вечной недовольной миной.
— Иду, иду, — пробормотала Ксения, отодвигая щеколду.
Зоя Петровна ворвалась в квартиру как вихрь, даже не поздоровавшись. Следом протиснулась её дочь Рита — тридцатилетняя, но выглядевшая старше, с острыми чертами и злыми глазками.
— Где Евдокия Ивановна? — требовательно спросила Зоя Петровна, снимая дублёнку прямо в коридоре и швыряя её на тумбочку.
— Ещё спит. Ночью плохо было, я ей дала снотворное…
— Снотворное?! — Зоя Петровна всплеснула руками. — Ты в своём уме? Ей нельзя такие дозы! Ты кто вообще — врач?
Ксения сглотнула. Внутри уже начинало закипать то самое чувство, которое она научилась загонять глубоко-глубоко, чтобы не взорваться.
— Врач назначил. У меня есть назначение…
— Покажи!
Рита хихикнула — мерзко, по-девчоночьи. Она прошла на кухню, не спрашивая разрешения, и тут же начала распахивать шкафчики.
— И тут бардак. Посуда грязная…
— Это с вечера, — начала оправдываться Ксения, хотя отлично понимала: оправдываться она не обязана. — Я только в два ночи легла, не успела…
— Не успела! — передразнила Зоя Петровна. — А Дуся лежит, мокрая, больная! Степан мне вчера звонил, всё рассказал. Говорит, ты совсем распоясалась. Телевизор смотришь, пока его мать при смерти!
— Это неправда…
— Не спорь! — Зоя Петровна шагнула ближе, и Ксения почувствовала тяжёлый, приторный запах дешёвых духов. — Я давно вижу, как ты к сестре относишься. С первого дня видела. Ты её не любишь, она тебе поперёк горла!
— Я за ней ухаживаю три месяца! Днём и ночью!
— Плохо ухаживаешь, — вставила Рита с кухни, что-то жуя. Ксения с ужасом поняла: та нашла вчерашние пирожки и уже уплетает их, даже не разогрев. — Тётя Дуся вся в пролежнях. Мы вчера видели, когда заходили.
— Какие пролежни?! — у Ксении словно земля ушла из-под ног. — У неё нет пролежней! Я каждый день обрабатываю, переворачиваю…
— Ври дальше, — Зоя Петровна направилась к комнате свекрови. — Сейчас сама посмотрю.
Ксения бросилась следом. Евдокия Ивановна лежала в постели — бледная, с закрытыми глазами. Дышала тяжело, со свистом. Зоя Петровна бесцеремонно откинула одеяло, задрала старухе рубашку.
— Вот! Видишь?! — она ткнула пальцем в спину.
Ксения наклонилась. Да, было небольшое покраснение — совсем крошечное, с копейку. Но не пролежень. Просто раздражение от долгого лежания. Она каждый день мазала это место кремом…
— Это не пролежень, — тихо сказала она. — Это просто…
— Молчи! — рявкнула Зоя Петровна. — Думаешь, я не знаю, как это начинается? Я двадцать лет медсестрой пахала! Ты сестру мою угробила! Нарочно!
— Вы с ума сошли? — Ксения отступила. Руки тряслись. — Я для неё всё делаю! Всё!
— А давай Степану позвоним? — влезла Рита, уже вернувшаяся из кухни с полным ртом. — Пусть знает, что его жена вытворяет.
— Сейчас позвоню! — Зоя Петровна вцепилась в телефон.
Ксения стояла посреди комнаты и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. Это было несправедливо. Это было жестоко. Она отдавала последние силы, забыла о себе, о своей жизни — и вот что получила в ответ: обвинения. Унижения.
Евдокия Ивановна распахнула глаза — мутные, воспалённые.
— Зоя? — прошелестела она. — Это ты?
— Я здесь, Дусенька, я рядом, — Зоя Петровна присела на край кровати, в одно мгновение сменив ярость на сладкую жалостливость. — Не переживай. Мы всё видим. Всё понимаем.
Старуха повернула голову к Ксении. И в её взгляде мелькнуло что-то… почти злорадное. Крошечная искорка удовлетворения.
— Она… она плохо… — прохрипела свекровь. — Забывает… про лекарства…
— Неправда! — сорвалось у Ксении. — Я всегда вовремя даю! Всегда!
— Не смей кричать на больную! — Зоя Петровна вскочила. — Ещё и голос повышает! Степан! Степан, ты слышишь?!
Она говорила в телефон. Ксения уловила приглушённый голос мужа, но слов не разобрала.
— Приезжай сейчас ясно?! — продолжала Зоя Петровна. — Твоя мать в ужасе! А эта… эта уже совсем совесть потеряла!
Разговор тянулся минуты три. Всё это время Рита стояла в дверях и смотрела на Ксению с едва скрытой усмешкой. В её глазах читалось откровенное удовольствие: кто-то другой мучается, кто-то на дне — а она сверху, и ей от этого тепло.
— Степан сейчас будет, — сообщила Зоя Петровна, убирая телефон. — И мы с ним поговорим. По-взрослому поговорим. Потому что так дальше нельзя!
— Да кто вы такие, чтобы… — у Ксении внутри что-то надломилось. — Это мой дом! Моя семья! Какое вы имеете право…
— Право?! — Зоя Петровна раздулась от возмущения. — У меня есть право защитить сестру! А ты… ты вообще кто? Всего лишь жена. Легко пришла — легко уйдёшь.
— Мама правильно говорит, — кивнула Рита, облизывая пальцы. — Вообще непонятно, с чего ты тут распоряжаешься. Дом-то Степана. И мать его.
Ксения опустилась на стул. Сил спорить не осталось. Да и смысл? Они уже всё решили. Уже вынесли приговор — и ничто его не отменит.
За окном стояла зима — жёсткая, ледяная. Снег валил без остановки, засыпая дворы, машины, лавочки. Мир становился белым, словно чистым… но в этой квартире был другой цвет. Серый. Глухой.
Хлопнула дверь — вернулся Степан. Ксения подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах не было колебаний. Он уже назначил её виноватой.
Степан стянул куртку, не посмотрев на жену. Прошёл прямо к матери, наклонился над кроватью.
— Как ты, мам?
— Плохо, сынок, — простонала Евдокия Ивановна. — Совсем плохо… Она меня не кормит… воды не даёт…
— Что?! — Ксения вскочила. — Да это же чушь! Я вчера ей бульон варила!
— Какой бульон? — фыркнула Зоя Петровна. — Из кубика, небось. Одна химия. Больным такое нельзя!
— Степан, ты же знаешь… — Ксения попыталась подойти, но муж остановил её взглядом. Холодным. Чужим.
— Знаю, — сказал он медленно. — Знаю, что ты в последнее время стала какой-то… не такой. Грубишь. Не слушаешь. Вчера вообще на меня сорвалась.
— Я не срывалась! Я просто сказала как есть!
— Как есть? — он выпрямился и повернулся к ней. — И что же «как есть»? Что моя мать тебе надоела? Что ты устала? А кто не устает, Ксения? Я что — железный? Я каждый день пашу, деньги в дом тащу!
— А я что делаю?! — голос у неё дрогнул. — Я тут как прислуга! День и ночь! Мне даже выйти некуда!
— Ну так наймём сиделку, — равнодушно бросил Степан. — Раз тебе так тяжело.
— Да не в сиделке дело! — Ксения почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержалась. Не здесь. Не при них. — Дело в том, что ты меня не слышишь! Не замечаешь!
— Господи, опять эти женские выкрутасы, — Степан махнул рукой. — Тётя Зоя, вы побудете с мамой?
— Разумеется, — Зоя Петровна победно улыбнулась. — Мы с Ритой останемся. Ухаживать будем как положено.
— Вот и отлично. — Степан направился к двери. — А ты, Ксения, собирайся. Поедешь к своей матери на пару дней. Передохнёшь.
Ксения застыла. Это было изгнание. Мягкое, прикрытое «заботой», но всё равно изгнание.
— Ты меня выгоняешь?
— Я даю тебе передышку, — он даже не обернулся. — Или ты хочешь остаться и дальше скандалить?
Рита хихикнула у него за спиной. Зоя Петровна устроилась в кресле рядом с Евдокией Ивановной, как королева на троне. Старуха лежала с закрытыми глазами, но Ксения заметила: уголки губ у неё чуть дрогнули вверх. Довольная.
И тут внутри что-то щёлкнуло.
Не сломалось — нет. Наоборот. Встало на место.
— Знаешь что, Степан, — сказала она тихо, но отчётливо. — Я правда уйду. Только не на несколько дней.
Он обернулся. На лице — растерянность.
— В смысле?
— В смысле я ухожу навсегда. — Слова вылетали сами, будто говорила не она. — Двадцать три года я прожила с тобой. Терпела твою мать, которая меня ненавидела с первого дня. Терпела, что ты приходишь и не говоришь даже «спасибо». Терпела, что для тебя я — просто мебель. Удобная. Бесплатная.
— Ты рехнулась? — Степан шагнул к ней. — Совсем голову потеряла?
— Нет, — Ксения покачала головой. — Наоборот. Впервые за долгое время я всё вижу ясно. Я устала быть невидимкой. Устала быть виноватой во всём. Ухаживайте за своей матерью сами. Вы все такие правильные, такие заботливые — вот и покажите, как надо.
— Ксюша, одумайся! — Зоя Петровна вскочила. — Ты же жена! У тебя обязанности!
— Обязанности были и у него, — Ксения кивнула на мужа. — Любить. Уважать. Беречь. Где это всё?
Степан побагровел. Кулаки сжались.
— Пожалеешь, — процедил он сквозь зубы. — Ещё приползёшь обратно. Куда ты пойдёшь? У тебя ничего нет!
— Пойду к маме. Потом найду работу. Сниму комнату, — Ксения прошла в спальню и достала из шкафа старую сумку. — А дальше разберусь.
Она собирала вещи быстро, без раздумий. Только самое нужное — документы, пару свитеров, бельё. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Её накрыло странное спокойствие — будто долгая болезнь отступила и можно наконец вдохнуть полной грудью.
Степан стоял в дверях спальни. Смотрел. Молчал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — такого он явно не ожидал.
— Ты серьёзно? — спросил он тише.
Ксения застегнула сумку. Посмотрела на него — долго, внимательно. Пыталась найти в этом лице того молодого парня с рынка, который обещал её беречь. Не нашла. Перед ней стоял чужой мужчина: уставший, злой, с потухшим взглядом.
— Серьёзнее некуда, — ответила она.
Она прошла мимо него — мимо Зои Петровны с её торжествующей миной, мимо Риты с ехидной ухмылкой. Остановилась у кровати свекрови. Евдокия Ивановна открыла глаза.
— Прощайте, — сказала Ксения. — Выздоравливайте.
В глазах старухи мелькнул страх. Кажется, только теперь до неё дошло, что она натворила.
Ксения вышла из квартиры. На лестничной площадке было холодно — окно не закрывалось, и ветер свободно гулял по этажам. Она накинула пальто, взяла сумку и пошла вниз.
На улице всё так же стояла зима. Снег хрустел под ногами, мороз щипал щёки. А Ксении было тепло. Внутри разливалось непривычное чувство — лёгкость. Свобода.
Она шла по заснеженному двору, и с каждым шагом прошлое оставалось позади — там, в той квартире, с теми людьми.
А впереди была неизвестность. Страшная, но какая-то правильная.
Ксения улыбнулась. Впервые за долгие месяцы.
И пошла дальше — в белую зимнюю даль, туда, где начинается новая жизнь.
