— Я собственными глазами вчера наблюдала, как твоя «несчастная» мать бодрым шагом прогуливалась по аллее с подругой и хохотала на всю округу. А сегодня, именно в мой день рождения, она вдруг оказывается при смерти? Очень кстати, ничего не скажешь!
Лариса была Скорпионом не только по знаку зодиака, но и по характеру — острой, замкнутой, не принимающей ни лицемерия, ни фальши. Ей давно надоело, что люди, услышав дату её рождения, тут же театрально закатывают глаза:
— А-а, Скорпион… Ну тогда ясно.
Её охотно снабжали штампами: ревнивая, мстительная, опасная. Возможно, именно поэтому день рождения, выпадавший на серый ноябрьский день, она предпочитала отмечать в узком кругу. Точнее — в компании одного-единственного человека, своего мужа Никиты.
В браке они состояли уже три года. Никиту она любила искренне и преданно. Он был для неё тихой пристанью, тем, кто умел разглядеть за колючей оболочкой хрупкую душу и не пугался её.
Зато свекровь, Ольга Владимировна, с самого начала отнеслась к их союзу без энтузиазма. Лариса ясно ощущала холодную, оценивающую дистанцию, но ни бороться с этим, ни что-то доказывать не собиралась. У неё была своя насыщенная жизнь: любимая работа в дизайн-студии, увлечения вышивкой и спортом, надёжные друзья. Чужого одобрения ей не требовалось.
Через два года совместной жизни они с Никитой всё-таки накопили на первоначальный взнос и приобрели квартиру — небольшую, но уютную однокомнатную в центре города, в старом, крепком доме с высокими потолками. Лариса была безмерно счастлива.
Узнав новость от сына, Ольга Владимировна тут же нахмурилась:
— Однокомнатная? — произнесла она таким тоном, будто речь шла о сарае. — Я же говорила: надо было брать хотя бы двушку, а лучше трёшку в новом районе. Там и воздух чище, и место для детей.
— Мам, нам здесь хорошо, — спокойно возразил Никита. — И Ларисе до работы пять минут пешком.
— До работы! — фыркнула она. — Недолго ей там бегать. О детях пора думать. У вас же там коляску поставить будет негде.
Лариса, стоя у своего нового камина — пусть и декоративного, — чувствовала знакомое раздражение, пробегающее по спине, слушая пересказ разговора. Она глубоко вдохнула.
— Мы ведь договаривались: до тридцати лет никаких детей. Сначала нужно окрепнуть и создать финансовую подушку.
— Я-то понимаю… Но мама всё время давит. Ты что, хочешь, чтобы мы из-за этого поссорились? — беспомощно оправдывался Никита.
Лариса упрямо сжала губы. Скандалить она не стала — просто осталась при своём. К счастью, Никита поддержал её. Она оглядела свою светлую, уютную квартиру и посмотрела на мужа, который улыбаясь сжимал её ладонь.
Ольга Владимировна не сдавалась. Как опытный тактик, она снова и снова проверяла оборону сына: то жаловалась на одиночество, то критиковала интерьер, выбранный Ларисой, то намекала, что в её возрасте «нормальные женщины» давно гуляют с колясками. Но, к её досаде, Никита не поддавался. Его чувства к жене и их общие планы оказались крепче материнских уловок.
Тогда она решила ударить по самому больному — испортить Ларисе день рождения, этот ненавистный праздник, который отмечали без её участия.
За две недели до даты Ольга Владимировна позвонила сыну, вздыхая трагическим тоном:
— Сыночек, беда… Холодильник совсем вышел из строя. Мастер сказал — ремонту не подлежит. А как без него? Всё испортится! Да ещё и отцу зарплату задерживают, как назло…
Поплакавшись и намекнув на отсутствие денег, она выпросила у Никиты новый, весьма недешёвый холодильник. Покупка серьёзно ударила по их бюджету, и о подарке, который Никита собирался сделать жене — изящной золотой подвеске, — пришлось забыть.
И вот наступил день рождения Ларисы. С утра раздался очередной звонок от матери. Голос Ольги Владимировны был слабым и жалобным:
— Никитушка, мне так плохо… Сердце ноет, голова кружится. Ты не мог бы приехать? Мне страшно одной. Отец сегодня допоздна, совсем обо мне не думает…
Никита, разумеется, примчался почти сразу. Он отпросился с работы, перечеркнув все планы, и до вечера сидел у постели матери: подавал воду, мерил давление, слушал стоны и жалобы. Стоило ему собраться уходить — ей тут же становилось хуже. Она хваталась за сердце, жаловалась на слабость и умоляла не оставлять её.
Никита заметно нервничал. Он то и дело поглядывал на часы — дома его ждала Лариса. Они собирались провести вечер при свечах, а он даже не успел купить цветы. В кармане лежал лишь жалкий заменитель подарка — сертификат в косметический магазин, купленный наспех.
— Мам, мне правда нужно домой… — пробовал он возразить, но бледное, страдальческое лицо матери лишало его слов.
В конце концов он вышел на кухню и тихо позвонил жене.
— Ларис, прости… Маме плохо, я не могу её оставить, — виновато начал он.
В трубке повисла тишина. Затем Лариса, с трудом сдерживая ярость, процедила:
— Я вчера лично видела, как твоя «умирающая» мама весело шагала по аллее с подругой. А сегодня, в мой день рождения, ей вдруг стало смертельно плохо? Очень удобно.
И, не желая слушать дальше, она резко оборвала звонок.
Никита стоял посреди родительской кухни, разрываемый между долгом перед матерью и любовью к жене. Он чувствовал себя загнанным в угол. В отчаянии он набрал номер отца, Павла Петровича.
— Пап, можешь сегодня прийти пораньше? Маме плохо, а мне срочно нужно домой… У Ларисы день рождения.
Тот удивлённо усмехнулся:
— С чего бы это? Утром она была вполне здорова, блины уплетала за обе щеки…
Но Никита уже не слушал. Как только Павел Петрович переступил порог, сын, бросив на ходу «спасибо», выскочил из квартиры и помчался вниз по лестнице, сжимая в кармане злополучный сертификат. Он понимал: он опоздал. Доверие жены дало трещину, и причиной тому была не болезнь, а тщательно разыгранный спектакль.
— И зачем ты сюда явился? — прямо спросила Ольга Владимировна у мужа, появившегося в дверях спальни.
— Оля, к чему весь этот цирк? Сын счастлив с Ларисой — и ладно. Зачем ты его изматываешь? Ты вредишь не ей, а собственному сыну.
Никита открыл дверь квартиры. В прихожей было темно, из кухни лился тёплый свет. Он замер на пороге. Лариса сидела за столом, накрытым на одного. Перед ней горели две свечи, стоял одинокий бокал вина, и она с невозмутимым видом ела роллы и суши — те самые, которые они собирались есть вместе.
— Ларис… — тихо произнёс он, подходя ближе.
Она даже не взглянула на него, продолжая ужин. Воздух на кухне был тяжёлым и холодным, несмотря на пламя свечей.
— Прости меня, я… — начал он, но слова застряли в горле. Он положил на край стола роскошный букет алых роз, купленный по дороге. Лариса не обратила на них никакого внимания. Тогда он выложил рядом и сертификат.
Лишь после этого она медленно подняла глаза. В них не было злости — только усталость и глубокое разочарование.
— Ты ведь понимаешь, что дело не в подарках, — тихо сказала она ровным голосом, без упрёка, от чего становилось ещё больнее. — А в твоём отношении. Я хотела провести этот день с тобой. А ты выбрал мать, которая просто притворялась больной.
— Я не мог её бросить! — вспылил Никита, захлёбываясь вине и оправданиях. — Я не знал, что это спектакль! А вдруг ей действительно было плохо?
Лариса отпила вина и поставила бокал на стол.
— Хочешь, прямо сейчас позвоним твоему отцу? — спокойно предложила она. — Узнаем, чем занимается его «тяжелобольная» жена.
Никита упрямо покачал головой. Он и так понимал ответ и боялся его услышать. Не сказав больше ни слова, Лариса отодвинула стул, поднялась и ушла в спальню, тихо прикрыв дверь. Цветы она даже не поставила в вазу. Они так и остались лежать на столе — немым упрёком, медленно увядая.
Еще несколько дней в квартире стояла промозглая, отчужденная тишина. Лариса почти не обращалась к Никите, отвечала коротко и так, будто его вовсе не существовало. Он же ощущал себя тенью в собственных стенах.
А на следующий день Ольга Владимировна, сияющая и явно довольная собой, сама набрала сына.
— Сыночек, спасибо, что вчера не оставил свою старую мать, — приторно протянула она. — Я ведь одна, больная… Ты у меня единственная поддержка.
Никита молча слушал, глядя в окно, за которым висело серое, тяжелое ноябрьское небо.
— Кстати, — как бы между прочим, с едва заметной усмешкой добавила мать, — как там прошёл день рождения Ларисы? Удалось отпраздновать?
И в этот момент у Никиты в голове всё окончательно выстроилось в мрачную, ясную картину. Её волновал не сам праздник, а то, удалось ли его разрушить.
— Прекрасно отметили, — отчеканил он и оборвал разговор.
Он стоял посреди гостиной и смотрел на закрытую дверь спальни. И наконец понял. Понял, что мать вела настоящую войну против его жены. И в этой войне она была готова стереть всё на своём пути — даже его собственное счастье. А он сам, своим слепым послушанием, невольно помогал ей.
Несколько дней подряд Никита пытался загладить вину: готовил завтраки, наводил порядок, осторожно начинал разговоры. Но Лариса оставалась холодной и далёкой. Её молчание действовало на него сильнее любых упрёков.
Тогда он решился на отчаянный шаг. В один из вечеров он подъехал за женой прямо к выходу из её офиса. Увидев его, Лариса хотела развернуться и уйти, но он мягко перехватил её руку.
— Давай просто поужинаем. Без объяснений и оправданий. Просто ужин. Прошу тебя.
Она молча кивнула. Они поехали в ресторан на крыше небоскрёба с панорамным видом на ночной город. Внизу мерцали огни мегаполиса, словно рассыпанные драгоценные камни. За столиком у окна Никита наконец выговорился.
— Прости меня, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я был слеп и наивен. Я позволил матери управлять мной и ранил тебя в самый важный день. Но теперь я всё понял и хочу всё исправить.
Он сделал паузу и улыбнулся:
— Давай отпразднуем твой день рождения сейчас. Здесь. С самого начала.
Лариса смотрела на него, и впервые за эти дни в её взгляде мелькнуло тепло. Краешки губ дрогнули, сложившись в слабую улыбку.
— Хорошо, — тихо ответила она.
Они заказали ужин — самые изысканные блюда из меню. Говорили о работе, о будущем, обо всём на свете, намеренно обходя тему его матери. Напряжение постепенно растворялось.
А потом официант принес десерт — изящное тирамису с одной-единственной свечой. И вдруг несколько официантов окружили их столик и запели «С днём рождения». Лариса смутилась, покраснела и опустила глаза, чувствуя, как щеки заливает тёплый румянец. Это был самый неожиданный, спонтанный и по-своему прекрасный день рождения в её жизни.
В тот вечер она действительно простила мужа. По-настоящему. По дороге домой Никита купил ей огромный букет белых роз, и Лариса, прижимая его к груди, счастливая и умиротворённая, поднималась по лестнице к своей квартире.
Но дома её ждал ещё один сюрприз. На пороге сидел крошечный пушистый комочек — серый котёнок с огромными зелёными глазами. Он робко посмотрел на Ларису и жалобно мяукнул. О таком питомце она мечтала давно, но всё откладывала, опасаясь ответственности.
— Это… твой главный подарок, — улыбнулся Никита. — Ты ведь часто говорила, что хочешь котика.
Лариса опустилась на колени, и котёнок тут же забрался к ней на руки, замурлыкав и уютно устроившись. В её сердце не осталось ни капли обиды на мужа.
Когда Ольга Владимировна узнала об очередной «безрассудной выходке» сына, она тут же разразилась новой порцией упрёков.
— Котёнок? В такой крохотной квартире? Ты совсем рассудок потерял! Это же грязь, шерсть повсюду! Выброси его, пока не привыкли! Вам ребёнок нужен, а не кот!
Но Никита впервые в жизни ответил спокойно и твёрдо:
— Мама, это наш с Ларисой дом и наши решения. Нам нравится наш котёнок. И я больше не собираюсь обсуждать с тобой нашу личную жизнь. Я не хочу потерять свою семью.
Он положил трубку, не слушая возмущённых возражений. Впервые он чувствовал себя не мальчиком, которым помыкают, а мужчиной, который сам строит своё счастье. А в гостиной Лариса смеялась и играла с новым членом семьи. И её счастливый смех был для него лучшей наградой.
