Виктор отказался оплачивать жене операцию, заранее подобрал для неё место на кладбище, а сам умчался в Париж с другой женщиной, но по возвращении…
Виктор стоял у окна больничной палаты, всматриваясь в мрачный октябрьский дождь. Врач только что вышел, оставив в комнате удушающую тишину.
— Ты понял, что он сказал? — голос Анны едва звучал, почти растворяясь в воздухе. — Операция стоит безумно дорого. Очень дорого.
— Слышал, — отозвался Виктор, не поворачивая головы.
— Сколько мы отложили на квартиру?
— Хватит на первоначальный взнос. Почти три миллиона.
Анна закрыла глаза. Двадцать два года брака, двадцать два года постоянных ограничений. Она сама строчила себе одежду, он разъезжал на древнем автомобиле. Дочь Катя выросла, вышла замуж, уехала в другой город. А они все копили на собственное жильё — ту квартиру, где мечтали встретить старость.
— Операция стоит два с половиной, — тихо произнесла она. — Почти все наши накопления.
— Я в курсе.
— А если она не даст результата?
Виктор, наконец, повернулся. В его взгляде она не увидела того, на что надеялась: не было ни решимости, ни готовности бороться до конца. Лишь усталость, раздражение и, возможно, даже тень облегчения.
— Врач сказал — шансы пятьдесят на пятьдесят, — произнёс он медленно. — Если лечение не поможет, мы останемся без всего. Ни денег, ни квартиры. И без тебя.
Внутри у Анны что-то обрушилось. Не от страха смерти — от понимания.
— Ты не хочешь рисковать деньгами, — сказала она без вопросительной интонации.
— Аня, взгляни трезво. Тебе пятьдесят один. У тебя рак четвёртой стадии. Даже после операции тебе от силы дадут пару лет. Максимум! А, скорее всего, меньше. И эти годы — сплошные больницы, химия, страдания. Оно того стоит?
— Для тебя — нет, — она повернулась к стене.
— Я думаю о тебе, — попытался он объяснить. — Не нужно мучиться. Есть паллиатив, обезболивающие…
— Ты уже всё для себя решил.
Виктор подошёл ближе, но даже не дотронулся до нее.
— Я узнал про хороший участок. На Северном кладбище, под берёзами. Тихое место. Я всё оплачу, поставлю памятник — какой захочешь. Мраморный. С твоей фотографией, где ты ещё молодая и красивая.
Анна рассмеялась — смех был страшнее рыданий.
— Ты уже подобрал мне могилу. Пока я ещё жива.
— Не говори так. Я просто хочу, чтобы ты не переживала. Чтобы знала — о тебе будет забота.
— Да, после смерти. А пока я жива — ты стараешься сохранить деньги на квартиру.
— На нашу квартиру! Где я потом буду жить! Мне ведь ещё жить надо, Аня. Мне всего пятьдесят четыре. Что я буду делать без жилья и без средств?
Она закрыла глаза. Продолжать разговор не имело смысла.
Через два дня прилетела Катя. Высокая, красивая, похожая на маму в молодости. Села рядом с постелью, взяла Анну за руку.
— Мама, я всё узнала. Я могу оплатить операцию. У меня есть сбережения.
— Нет, — Анна покачала головой. — Это твои деньги. Вам детей растить. А папа уже объяснил — операция, скорее всего, не даст результата.
— Мама!
— Он прав, Катюша. Не стоит тратить деньги. Лучшe отложите детям на учёбу.
Катя заплакала, прижавшись к её руке. Анна гладила дочь по голове и думала о том, что скрывает от неё правду: отец отказался спасать жену ради квартиры.
Вечером Виктор появился с пакетом фруктов, которые она уже не могла есть.
— Завтра уезжаю на неделю, — проговорил он, избегая её взгляда. — Командировка. В Париж.
— В Париж? — Анна даже приподнялась. — Какая ещё командировка? Ты никогда туда по работе не ездил.
— Первый раз. Важные переговоры. Отказаться не мог.
— Отказаться не мог, — повторила она. — Я умираю, а ты не можешь отменить поездку.
— Ты не умираешь! Врачи сказали — у тебя есть ещё месяца три-четыре, может, полгода. Я не могу всё бросить. Работа, обязательства…
— Понятно. Иди. Езжай в свой Париж.
Он ушёл быстро, даже не поцеловав её.
Пожилая соседка по палате тихо заметила:
— Он поедет не один.
— Что?
— Твой муж. Я видела, как он стоял в коридоре с молодой женщиной. Хорошенькой. Кажется, секретарша из их фирмы. Они обнимались.
Анна закрыла глаза. Всё стало окончательно ясно. Дело не только в деньгах — у него другая жизнь. Молодая, здоровая женщина. Новая квартира — на их общие сбережения.
А жена — лишь обуза, которую природа со временем сама «уберёт».
Неделя тянулась мучительно долго. Виктор звонил раз в сутки, будто по расписанию. Говорил о Лувре, о кухне, о прогулках. Его голос звучал виновато… и счастливо.
Анна слабела. Боли усиливались, лекарства почти не действовали. Она ждала.
Катя приезжала ежедневно, читала вслух, молча поддерживала. О Викторе не упоминала — вероятно, тоже всё поняла.
На седьмой день пришла Марина — первая жена Виктора, их институтская любовь. Они не виделись добрых двадцать лет.
— Аня, случайно узнала, что ты в больнице, — Марина аккуратно присела на стул. — Хотела проведать. Как ты?
— Умираю, — спокойно сказала Анна. — А ты?
Марина замялась.
— Слушай… Мне неудобно это говорить, но должна. Я провожала сестру в аэропорту и увидела там Витю… Он сказал, что летит в Париж.
— Он сейчас там в командировке.
— Он был не один. С ним была девушка. Молодая, лет тридцати. Они стояли тесно, она держала его за руку. Вели себя как пара.
Анна лишь кивнула.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Догадывалась. Спасибо, что сказала.
Марина сжала её пальцы.
— Если нужны деньги…
— Не нужны. Уже поздно.
После ухода Марины Анна долго смотрела в потолок. Боли не было. Ни обиды. Только спокойная ясность. И твёрдое решение.
Когда Виктор вернулся — загорелый, довольный, пахнущий отпуском — он принёс духи, которыми она уже не сможет воспользоваться.
— Как ты? — спросил он бодро, избегая её взгляда.
— Нормально. Я решила.
— Что именно?
— Я хочу умереть дома. Не здесь. Выпиши меня. Отвези.
Он явно не ожидал такого поворота.
— Домой? Но там же нет врачей, оборудования…
— Мне это больше не нужно. Мне нужен мой дом. Моя кровать. Мои стены. Я хочу уйти там, где прошла моя жизнь.
— Хорошо, — он обрадовался, что она не устраивает сцен и не говорит о Париже. — Я всё устрою.
Однокомнатную жилплощадь на окраине они снимали двадцать два года. Тесную, старенькую — но свою. Виктор уложил Анну на раскладной диван, принёс ей воды…
— Тебе что-нибудь нужно?
— Нет. Иди на работу. Не трать на меня отпуск, он тебе ещё пригодится.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Катя придёт вечером. А днём я немного посплю.
Он ушёл, и в его движениях чувствовалось явное облегчение.
Анна дождалась, пока хлопнет входная дверь, после чего поднялась. Двигалась она тяжело, через боль, но целенаправленно. Подошла к старенькому компьютеру — тому самому, который Катя настроила для родителей несколько лет назад.
Она открыла электронную почту Виктора. Пароль — неизменная дата их свадьбы. Горькая усмешка.
Письма были на месте. Вся их переписка. Секретарша Люда, разговоры, начавшиеся ещё за полгода до её диагноза. Совместные планы. Фразы Люды: «Когда она наконец уйдёт, мы сможем пожениться. Представляешь? Новая квартира, новая жизнь!»
Ответы Виктора: «Скоро, родная. Врачи дают ей максимум полгода. Оперировать смысла нет — не стоит тратить наши деньги. Нужно просто подождать».
Анна распечатала всю переписку. Аккуратно сложила листы в конверт.
Затем она вошла в банковское приложение. У неё был доступ к общему счёту — Виктор давно не подозревал, что она ещё способна с этим разобраться. Там были все их сбережения — два миллиона восемьсот тысяч.
Она одним переводом отправила всю сумму Кате. До последнего рубля. В назначении платежа написала: «На образование внуков. С любовью, мама».
После этого Анна написала завещание от руки. Всё, что у неё было — украшения, книги, её долю в квартире, если ту когда-нибудь разрешат приватизировать, — она оставила Кате.
Завершив, она взялась за письмо. Длинное, честное, без попыток прикрасить.
**«Катенька, моя дорогая.
Когда ты прочтешь это, меня уже не будет рядом. Прости, что не сказала тебе всей правды раньше. Я не хотела, чтобы ты жила с осознанием того, каким человеком оказался твой отец.
Он отказался от операции не потому, что она была бесполезной. Шансы были — пятьдесят на пятьдесят. Но он не захотел расходовать деньги на жену, которой осталось немного. Он сберегал эти средства на новую квартиру и новую жизнь — с другой женщиной.
В конверте — их переписка. Не обязательно читать, но если когда-нибудь захочешь узнать всё — правда там.
Я отправила деньги тебе. Это наши деньги, которые мы копили двадцать два года. Они не достанутся ни ему, ни его любовнице.
Не осуждай слишком жестоко — люди бывают слабы. Но и прощать такие вещи легко нельзя.
Живи счастливо. Люби своих детей. Иногда вспоминай меня.
Твоя мама.»**
Анна положила письмо на стол, подписав крупно: «Кате. Срочно». Затем легла на диван и закрыла глаза. Сил больше не оставалось.
Виктор вернулся вечером в превосходном настроении — Люда обещала приготовить ужин у себя. Ему нужно было только убедиться, что Анна «в порядке».
Он вошёл в комнату и сразу почувствовал неладное — слишком тихо, слишком неподвижно.
— Аня?
Он подошёл ближе. Лицо её было спокойным, почти светлым. Дыхание — едва уловимым.
— Аня! — он тронул её за плечо.
Она открыла глаза и долго смотрела на него.
— Пришёл, — прошептала.
— Что случилось? Тебе плохо?
— Всё хорошо, Витя. Даже слишком. На столе письмо. Для Кати.
— Какое письмо? — он оглянулся, увидел конверт. — Зачем ты вообще…
— Загляни в банк. В наш счёт, — её голос почти исчезал. — Посмотри.
Он достал телефон. Сначала не понял. Затем побледнел так, будто удар получил.
— Где деньги?! Где… наши деньги?!
Анна улыбнулась одними уголками губ.
— Наши? Мои, Витя. Я зарабатывала их двадцать два года. Моя была последняя подпись.
— Ты что натворила?! Ты всё отправила Кате? Всё?!
— Да. Каждую копейку. Детям на будущее. А не на твою любовницу, не на твою новую квартиру. Не на жизнь, где меня нет.
— Ты… ты знала?
— Знала, — она закашлялась. — Марина вас видела в аэропорту. И письма я твои прочитала. Всё там. Для Кати. Чтобы она знала, кто её отец.
Он опустился на стул — белый, как гипс.
— Ты не имела права! Это общий счёт!
— А у тебя было право отказаться от моей операции? Выбирать мне место на кладбище, пока я дышу? Ездить в Париж с любовницей, пока я умираю?
— Я… хотел всё объяснить. Потом…
— После моей смерти? Как благородно.
Она закрыла глаза. Воздух входил всё реже.
— Аня… Прости меня… Я испугался… Я был слаб… Я боялся остаться старым, нищим, одним… Ты должна понять…
— Я поняла, — одними губами произнесла она. — Поняла давно.
— Верни деньги. Прошу. Мы всё начнём заново. Я брошу Люду. Сделаю тебе операцию. Только верни!
Но Анна уже не слышала. Она ушла тихо, почти незаметно — как жила всю жизнь: никому не мешая, не требуя ничего для себя.
Виктор сидел рядом, сжимая её холодеющую руку. Он рыдал — но не по ней. Он плакал по деньгам, по разрушенным планам, по тому, что придётся объяснять Люде.
На следующий день прилетела Катя. Прочитала письмо, открыла переписку — выражение её лица не изменилось.
— Похороны организую сама, — сказала она отцу. — Ты можешь не приходить.
— Катя, я должен…
— Объяснишь всё своей Люде. Особенно то, почему у вас нет денег. Мама оставила тебе ровно то, что ты заслужил. Ничего.
— У неё не было права! Я могу оспорить перевод! Доказать, что она была невменяема…
— Попытайся, — холодно произнесла Катя. — В суде я покажу вашу переписку. И расскажу, как ты отказался её лечить. Тебе этого хочется?
Виктор промолчал.
— Вот именно. Убирайся. Сегодня же. Я не хочу тебя видеть.
Анну хоронили в промозглый октябрьский день. Виктор стоял в стороне, не решаясь приблизиться. Люда не пришла — как только узнала про деньги, нашла себе другого, «перспективнее».
Памятника из мрамора, который он ей обещал, на могиле не было. Лежала простая плита с её именем, фотографией — молодой Анны, красивой, с живыми глазами.
Катя посадила рядом куст белых роз.
— Мама любила розы, — сказала она, не обращая внимания на отца.
Виктор хотел что-то сказать, объяснить, оправдаться. Но слова застряли в горле.
Он уходил один, под холодным дождём, в чужую съёмную квартиру на окраине — без денег, без жены, без дочери, без завтрашнего дня.
А на кладбище под берёзами опадали белые лепестки, будто Анна прощала мир за всё пережитое.
Но его — не простила.
